Конкурсная работа Павлович Марка

3-е место
Оцените работу!
Узнайте
итоги конкурса
прямо сейчас

Профессия переводчика относится к числу древнейших и связана с повышенным риском. Писатель, творя, идет за жизнью, переводчик идет за жизнью и за писателем, стараясь его так или иначе удовлетворить. В наши дни, когда книг стало много, а читателей мало, значение переводчиков только возросло. Хорошего переводчика следует терпеливо искать. Не потому, что хороший перевод – это неоценимая помощь литературному агенту. Точнее, не только потому. Главное, кого всегда боится автор, – любителя все делать «малой кровью», у которого оголенные проводники, угрожающие пассажирам вагона, превращаются в голых проводников.

Не меньшую опасность представляют и любители «причесывать» рукопись.

Только все ли здесь так просто? Ведь причесыванием грешил и сам Аристарх. Великий мыслитель написал, например, только о Гомере целых девять творений. О чем же он мог написать в девяти творениях, спросим мы, если Гомер создал всего два? Ответ на этот вопрос ввергает в некоторое замешательство. Оказывается, Аристарх не просто толковал Гомера, но и в меру своего понимания подправлял его. По слухам, то, что мы сегодня знаем об "Илиаде" и "Одиссее", в определенной степени является делом рук Аристарха. Это он привел свитки в их нынешнее состояние, это он разделил каждую из поэм на 24 песни, а попутно выбросил стихи, казавшиеся ему подложными, переставлял, исправлял и видоизменял тексты, чем также предвосхитил практику будущих издателей и переводчиков, охотно перенявших у Аристарха подобные замашки.

Авторитет его был настолько бесспорен, что другие ученые мужи предпочитали ошибиться вместе с Аристархом, нежели противоречить ему. Его обвиняли в самоуправстве и произволе, не раз говорилось, что подлинники поэтов пострадали от его учености, но он упрямо делал свое, выказывая необыкновенную, фанатическую заинтересованность в сохранности поэтического наследия, профессиональной преданности делу.

Аристарх спасал Гомера, то есть совершил акт гражданского мужества. То же самое делала и Академия Альда, выпуская лучшие в истории мирового издательского дела книги – альдины. Спасая греческую литературу от забвения, искажений и подделок, академики так же, как и Аристарх, творили акт мужества. Так сомкнулись между собой судьбы редактора, переводчика и гражданина. Чувствовать себя гражданином в литературе всегда было делом небезопасным. Вспомним хотя бы времена Дионисия Сиракузского (Старшего), того самого, который усадил своего любимца Дамокла отобедать под мечом, висящим на ниточке. Выходец из простой семьи, он не особенно церемонился с теми, кто противоречил ему. Когда Платон завел при нем речь о вреде тирании, Дионисий, не долго думая, приказал про¬дать великого философа в рабство. Однако Дионисий был не только искусный политик, но еще и автор трагедий, чья судьба беспокоила его не меньше, чем исход какого-нибудь сражения. Однажды поэт Филоксен, ощутив себя гражданином и патриотом, развенчал стихи правителя, после чего был тут же сослан в каменоломни.

Друзья исходатайствовали ему прощение. Они привели поэта к Дионисию и предложили высказаться о новых произведениях правителя. Филоксен послушал стихи, но вместо ответа обратился к своим стражникам и сказал: «Ведите меня снова в каменоломни».

Далеко не все авторы блестяще знают тот язык, на котором пишут. Переводчику подобная роскошь недоступна. В школе он имел по языку только пятерки и на вопрос учителя, распространенное ли это предложение, ни разу не сказал: «Более или менее». Читая наизусть «Стихи о советском паспорте», он даже помыслить не мог произнести: «К чертям-матерям катись, любая бумажка», и никогда не нарывался на замечание учительницы: «Не к чертям-матерям, а к чертям с матерями». Нет, уже в школе мальчик был талантлив на язык. Вспомните бюст Гоголя в коридоре вашей школы. Кто еще, кроме этого малыша, заглядывал ему в глаза?

Переводчик далеко не всегда отдает предпочтение какому-либо строго определенному жанру. Одни авторы были поклонниками диатрибы, жанра античной литературы, выросшего из публичной философской проповеди киников и стоиков, обращенной к простому народу. Ни одно из произведений любителей этого жанра не сохранилось. Другие авторы отдают честь гневным обличительным речам – филиппикам. Третьи помешаны на инвективе, а то и просто эпиграммах. Один предпочитает новеллу, другой эпос, третий скетч, четвертый анекдот. Особенно упорствуют в своих пристрастиях поэты. Этот ничего, кроме од, и знать не хочет, тому подавай элегию, а то и стансы. Переводчика подобные тонкие пристрастия не в силах устрашить . Он осведомлен о мадригале и прочитает вам любимые произведения этого жанра Сумарокова, Пушкина и Лермонтова. Он знает виреле Гийома де Машо, и он эксперт по пастурели, то есть отлично представляет себе, что собирается делает влюбленный рыцарь с пастушкой. Но это далеко не все из того, что известно переводчику. Он специалист по мозаике, по коврам, по колоннадам и бриллиантам, по доменным печам и церквям, по фарфору, хрусталю, по тканям и вышивке, по парикам, лысинам и усам. И он немного дизайнер, и парикмахер, и портной. В его компетенции старинные одежды, он знает толк в орденах и эполетах, в женских чепчиках и форменных сюртуках.

Если сложившегося писателя характеризует постоянство манеры, то переводчик не устает искать все новые средства общения с публикой. Предположим, перед ним пьеса о двух сельских парнях, Карле и Оскаре, полюбивших одну достойную девушку Инесс. И вот писателю-драматургу, который все это придумал, кажется, что получилась ужасно драматичная ситуация. Как поступить влюбленным?

Переводчик читает пьесу. Он мысленно набрасывает картинки. Картинки выходят веселые, потому что, в отличие от автора, он увидел не драму, а анекдот. И поскольку он очень любит сказки, то картинки выходят витиеватые, клюквенные, в светлых и довольно жизнерадостных тонах, так как именно в подобных тонах видит сказочник все веселое. И вот, наконец, что-то начинает вырисовываться в его голове. Но что это и какое отношение имеет к пьесе? К анекдоту на сельскую тему? Переводчик набрасывает одну за другой картинки диалогов. И вдруг он начинает метаться по файловым джунглям и вытряхивает все сделанные за неделю наброски. Где же тот самый первый вариант? Да где же он? Так постепенно возникает главная идея: решить весь облик будущей пьесы на смешном повторении фраз. Это будет очень доброе повторение, оно заставит зрителя сочувственно улыбаться. Переводчик будто прозрел: юмор – это та фактура, которая отвечает событийной фактуре драматурга.

Действие при этом должно стремительно нарастать. За последнюю тысячу лет зритель заметно изменился. Он не собирается сидеть и ждать, пока рабочие уберут со сцены дома и поставят на их место тракторы. Это зрителя нервирует. В древние времена, когда спектакли длились с утра до ночи, в театре существовали надсмотрщики над зрителями. Они были вооружены палками. Если кто начинал раздражаться, того успокаивали. Сейчас от этого приема отказались, а новый еще не найден. Остается одно: завоевать зрителя. Его завоевывают автор, режиссер и актеры, но его завоевывает и переводчик. Это от него в огромнейшей мере зависит, начнет ли зритель ронять номерки.

И вот, наконец, премьера. Драматург прилетает из своего Парижа на спектакль и не знает, как к этому отнестись. То ли это издевательство, то ли более глубокое прочтение пьесы? И, конечно, он ждет реакции зрителя. Он тревожно косится по сторонам.

И вот уже зрители в самом деле аплодируют и кричат «браво!», и на притихшего радостного драматурга показывают пальцем и говорят: «Посмотрите на этого человека, который не желает аплодировать такой чудесной пьесе!» И тут драматург с волнением понимает, что переводчик более глубоко прочитал его произведение, чем заранее можно было ожидать.

Теперь уже автор знает нашего переводчика. Он проникся к нему нескрываемой симпатией и, встретив его через год или два в саду Тюильри, умоляет перевести свой новый роман. Переводчик соглашается и по приезде в Москву идет в тот журнал, который печатает романы.
— Почему? — спрашивает редактор.
— Потому что это замечательный писатель, его читает весь мир.
— Я имею в виду – почему бы нет. Сколько ты просишь времени?
— Уложусь максимально быстро.

Переводчик начинает жить жизнью новых героев, вникать в их споры между собой и напрашиваться к ним в родню. Он работает день и ночь, отказываясь от отдыха, сна и еды. Он создает себе такие условия, каких не выдержал бы ни один раб из «Хижины дяди Тома». Потому что если этого раба не кормить и не давать ему передышки, то раб не будет работать. Но искусство тем и отличается, что оно все равно будет рваться из человека наружу, корми его или нет. Художник все равно будет рисовать, артист все равно играть, переводчик переводить.

Представьте себе огромный обеденный, он же и письменный стол, уставленный календарями, квитанциями оплаты за квартиру, банкой с окурками. На каждом свободном квадратике и далее на полу переводчик раскладывает белые карточки, вырезки из газет и просто обрывки исписанной бумаги, и никто из домашних не может понять, что происходит. С этого момента переводчик проводит возле своих бумажек все время, свободное от сна и еды. Он уже не испытывает никаких иных желаний, как только ежедневно видеть эти куски, мысленно соединять их в гигантское полотно романа, где вскоре появятся замок Мансанарес, висячие сады Семирамиды и панорама ночного Парижа. Теперь переводчик напоминает ребенка, проснувшегося на следующий день после именин. У него слишком много игрушек, и он не знает, с которой начать.

Что такое хотя бы крыша над головой? И что такое французская крыша, крыша в Париже? Вы понимаете, что это океан фантазии. Если вы влюбились в роман, который переводите, то вы не можете не задуматься над тем, что, собственно говоря, можно выжать из крыши, защищающей от дождя и солнца, от ветра и снега, от холода и жары, весь дом, где живут и пируют ваши герои, а то и часть улицы, по которой они сейчас пойдут. Значит, у нее есть скат, то есть стоки. Значит, она может быть не простой, а замысловатой. Она может стать визитной карточкой дома, она способна преобразить его лицо, сделать его легкомысленным или, напротив, неестественно серьезным, высоким либо низкорослым, тривиально постным или экзотическим. Вот что такое крыша, потому что переводчик не подмастерье, он не просто ткнул пальцем в крышу над головами своих героев (да, да, именно уже своих), но и увидел ее во всех подробностях. Да он только сейчас понял, что крыша напрямую зависит от назначения дома, потому что крыша над рестораном совсем не такая, как крыша над офисом.

Но вот герой прибыл на Кавказ. Боже, хватается за голову переводчик, а где же эта бумажка, которую он только что скомкал и бросил в корзину? Вот она. Конечно! Восточные люди покрывают крышу камнем и превращают ее в террасу, где можно посидеть, пообедать и даже развести сад. Как хорошо, что сохранилась эта журнальная вырезка, ведь ей уже десять лет.

И вновь мы в Париже, который дал миру слишком много для одного города. Он не просто красив (хотя и это тоже). Это город традиций культуры. Его знаменитый собор (Нотр-Дам) строили почти 400 лет. Париж создавала история, и она сегодня переполняет тебя и текст, на перевод которого ты посягнул.

Недели через три с половиной, в самый разгар работы, в вашем доме появляется редактор. Он рассеянно переступает через тот или иной лоскут, останавливается перед раскрытым ноутбуком, где написано «Часть первая, глава шестая», и мычит песенку.
– Это ты для какой редакции стараешься? – неожиданно спрашивает он.
– Для твоей, – говорите вы.
– Разве? Вот не подумал бы, – говорит редактор и уже более внимательно всматривается в текст.
– Что-то я не припоминаю, в каком эпизодике у автора есть автомобиль, – замечает он некоторое время спустя.
– Это не автомобиль, а руль, – говорите вы. – Картинка руля. Я ее увидел в Google.
– Вот как!
– Представь себе.
– Она удивительно красноречива, но при чем здесь наш текст?
– При том, что 28 сентября 1988 года, сидя за рулем одной из своих машин, великий карикатурист Чарльз Адамс почувствовал боль в сердце. Он остановился, опустил голову на руль и больше уже не поднял ее. Смерть наступила почти мгновенно. Он не раз говорил, что как человек, обожающий веселиться, хочет после своих похорон получить жизнерадостную вечеринку с обязательным участием джаз-банды, и не одной. Такой банкет и состоялся в Публичной библиотеке Нью-Йорка.
– Так какое отношение это имеет вообще к нашему герою?
– А такое, что он, наш герой, помешался на реактивах, а адамсит создали опять-таки Адамсы, потому что в англоязычном мире фамилия Адамс занимает самое почетное положение. Смиты в сравнении с Адамсами вообще сидят нв скамеечке запасных, а Джонсоны уже давно плетутся в глубоких тылах.
– Деточка, откуда ты все это знаешь? – спрашивает редактор.

Кажется, впервые за все это время он с любопытством и каким-то заостренным вниманием осматривает твою щуплую, остроугольную фигурку, торчащие невпопад локти, коленки, плечики, красные оттопыренные уши, вылезающие из-под кашне. Попробуй пойми этого заморыша, который умеет держать в своей голове все краски романа. Переводчик отмалчивается. Не будет же он втолковывать, что ему положено знать о героях в десять раз больше, чем знают о себе они сами.

В наши дни переводчики усеяли собой все литературные нивы земного шара. Не последнее место здесь занимает уже упоминавшийся театр, где этого человека иногда после только что отгремевшей премьеры можно увидеть у самого краешка рампы. Он скромно себе стоит, пытаясь кланяться и наблюдая, как темпераментно аплодирует зал. Но зал аплодирует не ему.

Сначала зал аплодирует главным героям премьеры, или, как некогда выражались, героям-любовникам. Сейчас их мало кто так называет, и этот термин сильно пошатнулся в своем значении. «Какие могут быть герои-любовники в наш научно-технический век? – спрашивает переводчика режиссер. – У всех горит бизнес-план. Одному не дают вагонов, у другого что-то еще – доменная печь не загорается. Поэтому свои личные влечения герои не должны доводить до логического финала, а пускай оставляют на полдороге, где-то между первым и вторым актами». Вот почему термин герои-любовники теперь устарел.

И хорошо. Сколько нервов сохранено зрителю! Ведь были времена, когда у театров дежурила скорая помощь. Оттуда буквально выносили. Кому из зрителей Театра-Франсе приятно было смотреть, как какой-то Карандышев, какая-то невзрачная личность, убивает милую, доверчивую Бесприданницу? Или слабосильный Кулибин, обливаясь потом, выносит мертвую Катерину, почти что сам падая в обморок? Да мало ли что приходилось наблюдать публике, беспомощно сидящей в зрительном зале.

Но это еще не все, что приходилось наблюдать. Находились драматурги и их переводчики, весьма изощренные в своей мелкой мстительности, которые все любовные приключения заканчивали свадьбой. Тут уж зритель откровенно торжествовал: достукались!

Теперь с этими явлениями в основном покончено. Во избежание претензий публика получает героя, заблаговременно женатого. Правда, жена, конечно, больна. И оставлена в другом городе. Но сам факт ее хоть и скромного, но все же существования сильно ограничивает энергичного героя и переключает его напор на проблему качества выпускаемых изделий. Уже к началу антракта зритель понимает, насколько беспочвенны притязания на героя со стороны лаборантки Брхадаранякопани.

Короче говоря, герои-любовники – понятие, не выдержавшее испытания временем. Поэтому те двое – Он и Она, которые первыми получают аплодисменты, не могут быть названы этим архаическим словом, этим плюсквамперфектом. За ними выходят на комплимент так называемые характерные герои – всякого рода интриганы, сослуживцы, соседи по купе, всякие управдомы, одесситы, кардиналы, сыщики и заведующие кафедрами. Переводчик отлично знает каждого из них и с каждым из них породнился. Но подлинная буря наступает с появлением на сцене третьей волны. Это будут замечательные старики-ветераны – мачехи-убийцы, свекрови, прабабушки, умирающие на глазах. Все они получили от переводчика по финальной реплике под аплодисменты. Здесь восторгу зрителя нет конца. Он вскакивает и бросается к рампе.

И вот в состоянии такого экстаза не все способны заметить человека, стоящего неподалеку от лесенки на сцену, приняв стойку спринтера. Это, как можно понять, режиссер. Он стоит, стараясь не прозевать своего момента, и внимательно смотрит, что происходит. Все ли купленные им цветы преподнесены артистам? Все ли участники массовки явились? На месте ли автор или хотя бы переводчик этой замечательной пьесы? И вот актеры построились перед публикой. Они в прекрасном, радостном волнении.

И тут они внезапно начинают смотреть в тот угол, где застыл в своей стойке спринтер. Они притягивают к нему руки. Некоторые даже машут, теряя терпение. И спринтер бросается к ним, и – ах! – он уже целует главную героиню и жмет руки ее возлюбленному. Под новые волнующие крики браво он обходит весь строй и только здесь спохватывается и вспоминает о скромном переводчике – том самом чудаковатом очкарике, который полгода тому назад явился в их театр с этой дивной пьесой в руках. Режиссер показывает на него залу и хочет вытащить в центр. Но тот упирается. Зачем? Ему и здесь хорошо. Воспользовавшись суматохой, он исчезает, давая понять, что аплодисменты и шум – это не для него.

По крайней мере, он знает то, о чем мало кто в зале догадывается. Он только что убедился, что работа переводчика является еще и (как это страшно ни звучит) развитием темы, предложенной автором. Переводчик осмысливает и (не пугайтесь, пожалуйста, читатель!) дополняет его идею. Его вдохновляет задача составить вкусный колер, склеить все, что подлежит склеиванию, закрепить, уложить, пришпилить, прикнопить, прибить, связать, сцепить и расписать в красках все захватывающие места, после чего уже хорошо перекипятить, посолить и поперчить по вкусу. Конечно, если у тебя, вместо сердца, – камень, то ты вполне способен загубить хорошую книгу, но если у тебя сердце есть, если оно стучит в тебе, ты в состоянии также вытащить даже плохую и тем самым спасти положение. Не жди, что главный редактор скажет тебе при этом спасибо. Не дождешься.

Литературное поднебесье мира усеяно звездами разной величины и яркости. Вокруг них – мириады небесных пылинок. Вот звезда под названием Бальзак. Он родился в разгар французской революции, когда только начиналось восхождение Наполеона, и ему удалось то, чего не сумел сделать Наполеон, – покорить весь мир и без единого выстрела. Почему мы сейчас вспомнили об этом? Потому что Бальзак написал немыслимо много. О нем написано не меньше. Все вместе это огромнейшая планета. Появились писатели, пишущие о Бальзаке, и живописцы и скульпторы, творившие его портреты и портреты его героев, и ученые под именем бальзаковеды. И армии подражателей, и критиков, и завистников. Человек, который замыкает эту фантастическую цепочку, ударяя вас током и заставляя каждый раз вздрагивать, называется переводчик.

Агентство переводчиков "Прима Виста". Все права защищены. При копировании текстовых материалов необходимо указывать источник и размещать активную гиперссылку на сайт www.primavista.ru.

blog comments powered by Disqus
×
Мы перезвоним

Укажите номер телефона, и наш специалист перезвонит в течение 15 минут. Во внерабочее время мы позвоним на следующий рабочий день

Нажимая на кнопку, вы даёте согласие на обработку своих персональных данных

Жду звонка

×
Выберите удобный для Вас способ связи