Конкурсная работа Вольфцун Ольги

Оцените работу!
Узнайте
итоги конкурса
прямо сейчас

Вавилонская башня. Второй этаж. Направо.

Я - непрофессиональный переводчик. Вернее, по сроку давности и «совокупности деяний» вполне профессиональный, но по формальному признаку — наличию диплома о высшем образовании по специальности «лингвист-переводчик» — всего лишь дилетант. Так уж сложились обстоятельства, что литературный труд, в частности, работа переводчиком как художественных, так научных и даже технических текстов, составляет значительную часть моей жизни. Я горда и счастлива тем, что результат моей работы — переведенные тексты — становится мостиком, соединяющим людей с различным языковым багажом, ведь мир прекрасен в своем разнообразии. Понимать других людей и быть понятым — разве это не самая прекрасная возможность из тех, которые дарует нам бог ли, природа ли?

Не так легко начать эссе, цель которого рассказать о себе в профессии; получается либо что-то похожее на «я и моя жизнь в искусстве», либо мотивационное письмо, которое пишется — кому? зачем? почему? — трудно дать ответ. Ведь цель моего эссе не похвалить себя и не рассказать о том, сколько и что я переводила, и кто может дать мне рекомендации. Отнюдь. Мне бы хотелось рассказать о том, почему, несмотря на прекрасный университетский диплом и интересную исследовательскую и преподавательскую работу, я не представляю своего существования вне профессии переводчика. О том, о какое веретено я уколола палец, который до сих пор зудит и заставляет работать с языком и над языком, постоянно учиться, практиковаться и тренироваться, ведь переводчик должен находиться в состоянии «постоянной переводческой готовности»: впитывать как губка, учить, зубрить, анализировать, развивать память, писать стихи, наконец, чтобы быть способным переводить чужие. Тем более, при отсутствии диплома. Ведь для того, чтобы быть конкурентоспособным, непрофессиональному переводчику необходимо быть лучшим.

Так что попробую начать «со всей этой давид-копперфилдовской мути», как выражался самый любимый герой моей юности, знакомство с которым сразу же и навсегда примирило меня с английским языком и необходимостью ежедневной кропотливой работы для того, чтобы понять, почувствовать, стать способной заговорить на чужом языке как на родном.

Я - переводчик?!

В начале было слово. И слово было в книге, манившей картинками и, как было понятно мне ещё трехлетней, но уже читательнице, пусть неумелой и несмелой, но всё же…, словами, складывавшимися в истории. Роскошное издание сказок братьев Гримм на немецком, с фантастическими иллюстрациями, будившими детское воображение и заставлявшими домысливать и додумывать истории самостоятельно, ведь никто из домашних не собирался читать и переводить мне, маленькому, вечно нудившему ребенку, сказку про Гензеля и Гретель или Румпельштильцхена. «Вот вырастешь, — говорили мне родители, — выучишь язык и сама прочтешь». Перспектива прочитать книгу, в которой всё — чара и загадка, лет этак через 10 (для трёхлетки время тянется долго, так что и такой срок представлялся чуть ли не пожизненным заключением в мире, где самое интересное так близко, но рукой не достать) меня отнюдь не привлекала. С настойчивостью терьера, пытающегося вытащить барсука из норы, я продолжала просить, клянчить, канючить, надеясь, что кто-нибудь сказку из волшебной книжки всё-таки прочтёт. Родители упрямились. Вероятно потому, что по-немецки в нашей семье никто не читал. Однако и я не сдавалась. Утаскивала книжку под рояль и часами рассматривала картинки, мечтая узнать, убегут ли дети из пряничного домика, и не оторвется ли коса у Рапунцель, если принц окажется слишком толстым. В конце концов, родители где-то добыли русский перевод сказок и торжественно подарили его мне на день рождения. Видимо, процесс поиска и добывания книги был совсем не из легких (конец 70-х в Ленинграде был не лучшим временем для утоления читательской жажды), во всяком случае, моя реакция их явно обидела. А я, я была разочарована, и не могла скрыть обиды. То, что они принесли мне, было явным подлогом и обманом. Во-первых, в книге почти не было картинок, а те, которые были, разительно отличались от моих любимых — цветных и волшебных. Поверить в то, что слова, расположенные рядом с бледными, черно-белыми изображениями могут правдиво передавать то, что написано в моей книге, яркой и прекрасной, я не могла. Родители были правы, надо было вырасти и прочесть самой. Мне понадобилось много лет для того, чтобы вернуться к братьям Гримм и полюбить их даже в русском переводе, хотя немецкому оригиналу (даже английскому переводу) я до сих пор доверяю больше.
- Переводчик?
-Мученик
Случай с братьями Гримм заставил родителей подумать о специализированной языковой школе для меня. Как раз рядом с домом была одна, однако попасть туда ребенку, в чьих жилах процент русской крови был явно меньше допустимого, оказалось не так легко. Но…родители и в этот раз мобилизовали какие-то резервы и добились своего. Школу я возненавидела с самого первого дня. Мне не понравилось там всё — запахи, звуки, скука на уроках и то, что там невозможно делать то, что хочешь, а нужно делать то, что говорят. Хотела я читать, не хотела — делать всё остальное. В борьбе с собой, мамой и скукой пролетел год и начался второй, ради которого всё и затевалось. Начался иностранный язык. Английский мне понравился. Взял меня в плен всерьез и надолго, хотя отношения с языком напоминали бурный роман Маяковского со всеми любимыми разом — менялись учителя, менялась программа, менялись и чувства. Первым чувством, которое вызывал у меня английский язык, была гордость и ощущение своей значимости, отличия от других. Наконец-то мне удалось привлечь внимание к себе каким-то умением, знанием, которого не было у окружающих! Конечно, в классе, где все умели то же, что и я, особенно хвастать было нечем, но за пределами школы я торжествовала. Подружки по Эрмитажному кружку, девчонки из старших отрядов в пионерском лагере, просто знакомые — все те, кто не учился в спецшколах, несли ко мне свои учебники с просьбами помочь с домашним заданием, перевести и написать. И я могла им помочь!

Надо сказать, что мои собственные успехи в английском были не так уж велики. Несмотря на четыре (в некоторые годы и шесть) часов языка в неделю, мало что оставалось в наших головах. Виной тому — чудовищные учебники и учителя, которые запутывали грамматические аспекты так, что, казалось, разобраться в них не удастся никогда. Не говоря уж обо всем остальном. Самое удивительное, что учили они только зубрить. Ни разговора, ни перевода, ни грамматики. Только способность читать тексты вверх ногами с любого расстояния и недюжинные суфлерские навыки. Карта заколдованного королевства с белыми пятнами и надписями «Осторожно! Драконы!» — таким представлялся мне в те дни английский язык, мой кормилец и утешитель, знакомый и до сих пор поражающий, как хороший близкий друг, которого знаешь и любишь с самого детства, и в котором с удивлением открываешь всё новые и новые черты.

Время шло. Были прочитаны Шекспир и Чосер «для специализированных школ с изучением ряда предметов на…», выучены “My heart in the Highlands” и множество других прекрасных стихов…Процесс накопления знания, «немой период» подходил к концу, и вот «пришла пора, она влюбилась», да и время благоприятствовало.

Портрет «художника» в юности

К 13 годам, из которых уже шесть лет было отдано английскому, язык я знала плохо. И сама это понимала. В школу постоянно приезжали англичане и американцы по так называемым «обменам», и желание пообщаться со сверстниками, шумными и яркими, преследовало всех нас. Конечно, принимать участие в обменах (поездка в Великобританию или США казалась пределом мечтаний) могли только проверенные ученики, чей моральный облик, а также и оценки, не вызывали нареканий. Тем не менее, общаться в школе не запрещалось, и мы сполна пользовались этой возможностью. Конечно, результатом становилось не столько увеличение словарного запаса, сколько пополнение запаса жвачек и ручек, но что-то оставалось. Улавливались интонации, произношение, начинала вырабатываться более или менее спонтанная речь, ведь не запишешь же на бумажке вопросы и ответы на все случаи жизни?! Помню, как наши учителя, решив устыдить нас плохим знанием языка, посадили группу наших ровесников из Локерби, того самого, где произошла чудовищная авиакатастрофа, писать контрольную. Результаты «носителей» оказались если не хуже, то не многим лучше наших. Показательная «выволочка» не удалась, а многим из нас после разговоров со сверстниками стало понятно, что «такой язык (тот, которому нас учили в школе) нам не нужен». Надо учить его как-то иначе. И тут на помощь пришли песни и первые видеофильмы, а также книги, еще не переведенные на русский язык, но о которых уже говорили. Так началась и моя «переводческая» карьера. Не знаю, что было первым, возможно, Толкиен, или Набоков, которым я бредила. Кто-то достал мне английское издание романа «Пнин» и, кряхтя и ругая себя, безголовую, я его прочла. Потом был Моэм, Хемингуэй (переведенные, но читать в «оригинале» становилось уже делом чести) и, наконец, Сэлинджер.

«Над пропастью во ржи», как ни удивительно, мы читали по школьной программе в 11 классе. К этому времени я уже несколько раз перечитала роман, да и всё из сэллинджеровских рассказов, что только было на русском языке. Найти оригиналы было практически невозможно. Но даже то, что я читала в переводе, давало такое ощущение сопричастности, проникновения в характер, чувства героев, что я чувствовала себя внутри романа. Это был мой язык, который я понимала, на котором могла легко выразить свои страхи, сомнения, чувства. Я была с Холденом, и я была Холденом. По-моему, большей похвалы переводчику, который дает возможность ТАК почувствовать, не может быть. Поэтому я с трепетом ждала, когда, наконец, получу в библиотеке свой экземпляр «The Catcher in the Rye», утащу его домой и узнаю, какими же словами разговаривал мой любимый Холден с теми, кто был ему дорог. Мои ожидания оправдались. Язык был прекрасен, даже несмотря на то, что текст был адаптирован. С тех пор, когда я думаю о хорошем переводе, своем ли, чужом, я всегда пытаюсь «поймать» ощущение сопричастности, соприкосновения, душевной слиянности с оригинальным текстом.

«Не навреди или клятва Гиппократа»

Безусловно, для того, чтобы быть переводчиком, необходим высокий «технический» уровень: лингвистическая подготовка, владение определенным переводческим инструментарием, способность быстро учиться и запоминать однажды услышанное надолго, но, каков бы ни был уровень профессиональной подготовки, формальных знаний, без «божества, без вдохновенья» переводить нельзя. Перевод, в котором нет искры, настоящего чувства, заинтересованности в том, что ты делаешь, будет мертворожденным. Могу допустить, что прекрасным, но всё же мертвым плодом. Таких мертворожденных младенцев, кстати, особенно много среди переводов поэтических текстов. Как известно, переводческая деятельность была нишей для многих литераторов, лишенных права на самостоятельное творчество в силу общеизвестных исторических процессов, протекавших в России в течение XX вв. Переводили все, кто, благодаря полученному образованию, знал языки и был способен бросить читателю не только «рифму — роза», но и что-нибудь более изысканное или отвечавшее текущему моменту. И, надо сказать, гимназическое и университетское образование, не подводило. Если что и подводило, то мера таланта и заинтересованности. Ведь перевод подстрочников, да и вообще поточный перевод в самые сжатые сроки не способствует качеству. Труд переводчика — тяжелая поденщина, ежедневная работа, которая не терпит лени и не делает поблажек даже гению. В отличие от поэта или писателя, который может себе позволить ждать прихода вдохновения, переводчик обязан работать быстро и в срок, при этом обеспечивая качество своей работы. Казалось бы, в таких условиях невозможно говорить ни о какой возможности сопричастности переводимому тексту, но это не так. Я уверена, что ради одной возможности перевести то, что хочешь, то, чем восхищаешься, и донести свои восторги до других людей, можно поработать и поденщиком. Только нельзя забывать, что цель переводческой жизни не превратить бессчетные тысячи знаков на бумаге в тысячи денежных знаков в бумажнике, а донести живое слово до тех, кто лишен возможности понимать его без твоего посредничества.

Конечно, работа переводчика, как и всякий труд, должна достойно вознаграждаться, потому что мы живем в материальном мире, нам нужно обеспечивать свои базовые потребности в крове, пище, одежде. Более того, имея дело с живым языком, переводчику необходимо постоянно находиться «в тонусе»: читать, смотреть фильмы, путешествовать, практиковаться, принимать участие в семинарах. Постоянное повышение квалификации, как мне кажется, является одним из залогов профессиональной компетентности и творческой состоятельности переводчика на протяжении всей жизни. Но вот выбирать эту профессию только как способ заработка я бы не рекомендовала никому. Конечно, в наш век электронных словарей и автоматизированных переводческих систем работа во многом упрощается, но и результаты некомпетентного использования этих технических новинок удручают. Вспоминаю недавний случай из практики. Пожилая женщина обратилась с просьбой помочь ей с переводом инструкции к блендеру. На мой удивленный вопрос о наличии русского перевода инструкции, она покачала головой и сказала, что отказывается считать написанные в инструкции слова текстом на русском языке. Сначала я была уверена, что это придирки, и дело совсем не в плохом переводе, а в её технической безграмотности, но, вчитавшись, я была вынуждена согласиться. Действительно, вряд ли человек, хорошо владеющий как русским, так и английским языками, мог бы порекомендовать «не ставить прибор во время работы на голову». Вместе посмеявшись, надо сказать почти сквозь слезы, ведь примеров подобных «ляпов» с каждым днем становится всё больше, мы выяснили, что же не следует делать с указанным приспособлением. Английский текст пояснял всё с предельной четкостью. Как и французский. Да и немецкий не оставлял никаких сомнений в том, что прибор не следовало переворачивать во время работы. Было горько. Обидно за тех, кто не уважает ни потребителя, ни труд переводчика, роняя престиж профессии и заставляя краснеть, исправляя чужие ошибки.

К сожалению, таких примеров много в «копилке ляпов» любого практикующего переводчика. Но приведу еще один случай. Совсем недавно мне довелось побывать в одном из языковых вузов Петербурга. Шло занятие по письменному переводу. Студенты четвертого курса работали над журнальной статьей, написанной в середине 60-х гг. прошлого века. Автор иронизировал по поводу поведения «среднего американца» в Европе. Как мне показалось, легко написанный текст не должен был вызвать никаких затруднений, не требовал он и никаких специальных лексикологических или культурологических изысканий. Однако я ошиблась. Всё шло хорошо, студенты читали свои переводы, работали над синонимическими рядами, над стилистикой, всё как всегда, никаких неожиданностей, пока группа не дошла до фрагмента, звучавшего в оригинале примерно так: «Just look at these tourists in their Hawaiian shirts who are swarming in front of the British Museum, buzzing, clicking, annoying…». Казалось бы, ничего сложного, но…один из лучших студентов группы открыл тетрадь и гордо прочёл перевод: «Посмотрите, какой кипеж поднял этот рой туристов в гавайских рубахах перед Британским Музеем…». Я замерла, однако у группы перевод не вызвал нареканий, а вопрос о том, знает ли будущий переводчик, что такое кипеж, повис в воздухе. Конечно, работа с толковым словарем поможет избежать таких ошибок в работе в дальнейшем, но настораживает то, что человек, ответственный за передачу чужой речи средствами родного языка, не только не очень хорошо владеет своим собственным языком, но и не задумывается о необходимости проверки и перепроверки всего того, в чем есть хоть тень сомнения. К сожалению, у студента не было даже намека на тень. Он, что называется, слышал звон, но не потрудился узнать, где же он. Да и о чём звонили. Безусловно, переводчик, как и врач, учится не столько в стенах института, сколько за их пределами, работая с живыми текстами, написанными сложным и разнообразным языком, все нюансы которого невозможно поместить в один, даже очень хороший, учебник. Или в десять. Поэтому первые самостоятельные переводы даются потом и кровью, во всяком случае, мне они дались именно так. Подрабатывая на первом курсе секретарем в организации, занимавшейся поставками приборов слежения, я обмолвилась о знании английского языка. За что мои секретарские обязанности сразу же были расширены. Пока дело касалось деловой переписки, я справлялась и даже радовалась возможности попрактиковаться в языке. Но когда на мой стол легло 100 (сто- sic!) листов технических описаний каких-то гибких фиброскопов и других неведомых мне приборов, я взвыла. Работа была сложнейшая, особенно для меня, мало смыслившей в предмете, хотя и, спасибо старшим классам английской школы, немного разбиравшейся в основах технического перевода. Я справилась, мобилизовав папу-инженера и все технические словари, которые только удалось добыть. Не думаю, что перевод был совершенен, однако работодатель остался доволен, а технический директор, не владевший никакими языками, кроме русского и русского матерного, понимал, о чем идет речь. Эта работа многому меня научила.

Во-первых, дала уверенность в том, что упорство и труд всё перетрут. Во-вторых, тому, что, не разбираясь в предмете, нельзя браться за работу. Это стало моим золотым правилом, которого я неукоснительно придерживаюсь сама; этому же учу и своих студентов. Переводчик не должен позволять себе лениться и надеяться на «авось»; предварительная подготовка, занимающая не так уж и много времени, позволяет избегать досадных ошибок и передавать текст так, как он написан, а не так, как переводчику кажется.

В-третьих, дала понять, что необходимо расширять свой языковой багаж. Ведь язык Шекспира не поможет при переводе договора, а начитанность в англоязычной литературе по гомеопатии бессильна указать верный термин при переводе текста по философии. И, конечно, безбрежное море британского и американского сленга, без знания которого невозможно обойтись при работе с видео и киноматериалами, требует постоянных исследовательских экспедиций.

В дальнейшем мои первые вывод подтвердились постоянной переводческой практикой. Нет непереводимых текстов, есть отсутствие навыков, лень и бесталанность. Поэтому каждому, задумывающемуся о карьере переводчика, нужно хорошенько взвесить, хватит ли у него сил и достанет ли желания учиться на протяжении всей жизни, работать с тем, что не всегда представляет интерес, и не всегда оплачивается так, как хотелось бы. И подумать о том, что главной заповедью переводчика, так же как и врача, должна быть заповедь «НЕ НАВРЕДИ», написанная вот так, большими буквами. Ведь, начиная перевод, ты принимаешь на себя ответственность перед тем, кого ты переводишь, в той же мере, как и перед тем, для кого ты это делаешь. Переводчик — только посредник между автором и читателем, проводник информации, струна, телеграфный кабель. Его работа требует тонкости, умения, деликатности, знаний, и способности отстраняться, не заслонять чужие тексты своей стилистической манерой, опытом, представлениями о том, как бы он написал, будь он автором — всем тем, чем его наделила природа или бог. Мне кажется уместным закончить это небольшое эссе ст

роками Осипа Мандельштама, не только боговдохновенного поэта, но и прекрасного переводчика. Строками, обращенными к музыканту, тому, кто, как и переводчик, является проводником, посредником между творцом и слушателем (в нашем случае, еще и читателем или зрителем):

Играй же на разрыв аорты,
С кошачьей головой в груди,
Три чёрта было, ты – четвертый,
Четвертый чудный чёрт в цвету.

Бюро переводов в Москве "Прима Виста". Все права защищены. При копировании текстовых материалов необходимо указывать источник и размещать активную гиперссылку на сайт www.primavista.ru.

blog comments powered by Disqus
×
Мы перезвоним

Укажите номер телефона, и наш специалист перезвонит в течение 15 минут. Во внерабочее время мы позвоним на следующий рабочий день

Нажимая на кнопку, вы даёте согласие на обработку своих персональных данных

Жду звонка

×
Выберите удобный для Вас способ связи