Конкурсная работа Шуляка Бориса

Оцените работу!
Узнайте
итоги конкурса
прямо сейчас

Переводчиками рождаются или становятся?

Переводили мы…

Эпиграф к этому рассказу не случаен — с похожего («Стрелялись мы…») начинается повесть А.С. Пушкина «Выстрел». В силу сложившихся обстоятельств основным занятием ее главного героя была ежедневная тренировка в стрельбе из пистолета. Поэтому эпиграф мало изменился в рассказе о переводчике, который довел свое мастерство до такого же высокого уровня, как Сильвио, попадавший пулей в муху.

Где бы человек не появился на свет, в России или на другом конце света, он окружен однородной языковой средой: его родные и близкие, врач, принимавший роды соседи, учителя, начальники и подчиненные говорят на том языке, на котором впервые к нему обратилась мать. Если так складывается жизнь, то он учится понимать сказанное или написанное на других языках. Иногда это становится профессией. На улицам больших российских городов встречаешь многочисленные вывески «переводческих бюро», и лишний раз убеждаешься, что такая профессия востребована, что нашего брата-переводчика не так уж мало и что мы можем перевести с «любого на любой» и все, что угодно. Несведущему может показаться, что это несложно. Они представляют себе, что в учреждениях с такими вывесками есть люди, которых научили грамматике и пунктуации, заставили выучить бездну иностранных слов, и теперь они время от времени «перетаскивают» фразы с одного языка на другой. Слова ведь не мешки, их легко произносить или писать, менять местами или на синонимы. Не стану спорить — работа переводчика «не пыльная», но она требует особых способностей, навыков, интеллекта и трудолюбия. Талантливый и целеустремленный человек может добиться на данном поприще многого, даже если в нем такие качества вначале не заметны. Некоторые эпизоды из жизни одного нашего коллеги могут послужить тому подтверждением. Он — инфекционист, который по велению души и вопреки мнению окружающих о его лингвистических способностях стал известным переводчиком, журналистом и писателем. Из-за желания оставаться инкогнито мой знакомый многие годы подписывал свои работы «доктор Добродеев» — сохраню за ним этот псевдоним (Д.), а иногда буду называть его по имени.

Отец Бориса знал всего несколько немецких слов (память о войне) и совсем не был знаком с английским. Ему, несмотря на протесты жены, регулярно приходилось тратить изрядную часть зарплаты на перевод иностранной научной литературы (того требовала деятельность, которой он посвятил свою жизнь). Поэтому родители взглянули на мальчика с надеждой, когда в их районе открылась английская спецшкола. Однако если в этом месте и суждено было родиться великому переводчику, то роды проходили мучительно: учительница английского языка возлюбила его настолько сильно, что при каждой встрече умоляла мать забрать парня куда-нибудь подальше. А он никак не мог понять, что сделал ей плохого: из рогатки стрелял только на переменках, уроки не пропускал, не грубил и в присутствии строгого педагога не произносил ни одного слова! А когда та задавала какой-нибудь вопрос, то для всех присутствующих было очевидно, что для нее нет разницы между нерадивым учеником и давно вымершими неандертальцами, выражавшими свои желания и мысли только жестами. Но никому даже не могло прийти в голову, что мальчик просто не хотел отвечать на вопросы о том, что едят англичане и их лошади на завтрак, а также по какому назначению они используют Тауэр. Не появилось у него желания говорить на этом языке даже тогда, когда, повзрослев, полюбил его не меньше родного.

С формальной точки зрения подобное начало было не просто плохим, а отвратительным. Но без него не могло быть продолжения. Силы незримые сделали все возможное, чтобы Добродеев стал избегать звуков английской речи. Однако вскоре оказалось, что даже плохое знание иностранного языка лучше, чем полное его незнание. Оказавшись в десятом классе обычной школы среди сверстников, которые смотрели на него как на инопланетянина (он из спецшколы!), Борис просто не мог «ударить лицом в грязь».

В те годы (начало 70-х) молодежь, игнорируя все запреты, слушала диски битлов, пытаясь понять, о чем они поют. На первой же переменке к новому ученику подошел «главный» хулиган школы и кратко сказал: «Переведешь, а не то….». Свирепое лицо и мощные мускулы того, кто произнес эту краткую, но вполне понятную своими последствиями фразу, вдохновили Д.: к утру после тысячекратного прослушивания записи был готов перевод «I Me Mine» Джорджа Харрисона. Черновиков не сохранилось, но мой друг утверждал, что его первое «произведение» было ужасным и почти не соответствовало оригиналу. Тем не менее, перевод понравился, и его автора до самого окончания школы не давал никому в обиду человек с грубым лицом и романтичным сердцем.

Поступление в институт могло предоставить шанс забыть о лингвистических неудачах детства и начать новую жизнь. Но ирония судьбы — Д. поступил в Ветеринарную академию. Не подумайте ничего плохого, в этом институте, как и в других, была кафедра иностранных языков. Более того, на ней преподавали английский (или в качестве альтернативы), немецкий, а также в обязательном порядке латынь. Но ее сотрудники не сочли Д. достойным объектом для своей педагогической деятельности. На первом же занятии первокурсникам предложили перевести с английского языка по небольшому фрагменту текста, и тем, кто справился с заданием, сразу же поставили зачет (преподавателей на кафедре было мало, а студентов — много, и требовалось уделить особое внимание тем из них, кто приехал учиться из сел и деревень нашей необъятной Родины). А потом был коллоквиум по латыни. Профессор Ляндсберг, крупнейший отечественный знаток мертвого языка, попросил Д. перевести известную поговорку. Не дождавшись ответа, он поинтересовался, не заканчивал ли отец Бориса академию в 1941 г. Получив подтверждение своей догадке, профессор произнес фразу, которая заставила юношу взглянуть на многие вещи по-другому, а, возможно, даже изменила всю его последующую жизнь: «Ваш отец в голодные предвоенные годы продал скрипку, чтобы учиться, а Вы…». Вердикт известного латиниста оказался похожим на решение его коллеги, преподававшей английский язык. В итоге за пять лет пребывания в академии скудный запас иностранных слов Добродеева совсем истощился. Потом была армия, где он честно признался в полном незнании иностранных языков, что невольно помогло ему не попасть в Афганистан.

На пятый день после увольнения в запас Д. устроился на работу в НИИ. Наверное, ему очень хотелось стать известным ученым, совершить много научных открытий, одним словом прославиться. Вирусная инфекция, которой ему поручили заниматься, была не известна в нашей стране. Поэтому единственным источником информации служила иностранная литература. И он стал ее читать запоем, как раньше поступал с Цвейгом, Толстым и Куприным. Росла стопка первоисточников и их переводов, напечатанных на механической машинке. На это уходило почти все свободное время, но самоучка о нем не жалел, ежедневно впитывая одновременно с профессиональными знаниями навыки технического перевода. Он не ставил перед собой задачу запоминать значение встречавшихся английских слов, но с удивлением замечал, что с каждым разом все реже приходится пользоваться словарем. Ему не надо было зарабатывать переводами на жизнь — он их делал для себя и столько, сколько душе хотелось, что приносило особое удовлетворение. В вирусологии Д. оставил о себе след, но это была всего лишь работа (хотя и очень интересная), а вот тайной страстью стал технический перевод. Страсть очень похожа на воду — она просачивается через любую щель. Поэтому не случайно Д в один прекрасный день поехал устраиваться на работу по совместительству в ВИНИТИ (Всесоюзный институт научной и технической информации). Сейчас реферативными журналами пользуются все реже, а в те годы они служили очень ценным источником информации. ВИНИТИ выпускало реферативные журналы по всем отраслям знаний, в т.ч. и ветеринарии.

Здесь Д. повезло во всех отношениях. Значительно расширились финансовые возможности: ему начисляли неплохие гонорары, причем за то, за что он сам должен был платить — за приобретение навыков в техническом переводе. Любой заработок (и область реферирования — не исключение из этого правила) зависит от производительности, качества и объема работы. Качество рефератов Д. постепенно росло. Делал он их все больше и удивительным образом ухитрялся уложить в 21 строку (идеальный размер) перевод рефераты статей, объем которых мог доходить до нескольких десятков страниц. Из-за этого его прозвали «референтом - 21». В сутках всего 24 часа, и за это время надо сделать очень многое.

Он научился переводить в любой обстановке — во время перекуров, в транспорте, на пляже и т.д. Был даже случай, когда уезжая в командировку, Д. прихватил из ВИНИТИ стопку статей, которые должен был перевести и отправить редактору в течение 2-3 недель. Погода была нелетная, и поневоле пришлось застрять в аэропорту. Метель и неудобство жесткой скамейки, на которой нашлось свободное место, остались незамеченными, как и последующий перелет на другой конец страны. Но когда он оказался в номере гостиницы и полез за своими бумагами, то испытал огромное разочарование — все статьи в черновом варианте уже отреферированы, оставалось их только отредактировать, напечатать и отослать!

В ВИНИТИ заметили, как из «гадкого утенка» вырос квалифицированный специалист, с мнением которого стали считаться. Вспоминая те годы, Д. говорил, что единственным неприятным для него последствием профессионального роста как переводчика стало сокращение штата референтов. В начале 80-х годов с реферативным журналом сотрудничало свыше 15 переводчиков, а через несколько лет осталось в 3 раза меньше. На всех не хватало работы: из 150-200 статей, реферируемых в каждом ежемесячном номере, Добродеев делал 40-50. Он просто не мог переводить меньше потому, что такая деятельность стала необходима ему как воздух, вода и еда (а может быть даже сильнее, ведь он мог неделями не выходить на улицу, забывая об обеде или ужине, все время находясь под «дамокловым мечом» сроков сдачи работ).

В годы перестройки реферативный журнал канул в лету. НИИ перестали снабжать самым необходим, а научная деятельность трансформировалась в написание планов и отчетов. Пришлось уйти «на вольные хлеба». Почти 10 лет Д. лечил собак и кошек. Надо сказать, что это у него получалось совсем не плохо, но жить ради зарабатывания денег было не интересно, и он стал писать рассказы, интересные истории про животных и их владельцев, с которыми приходилось встречаться. Мне они очень нравятся своей непосредственностью — не удивительно, что их нарасхват публиковали все выходившие в то время популярные журналы для любителей животных. Чтобы в редакциях этих изданий не узнали, что Д. пишет для конкурентов, приходилось придумать новые псевдонимы. Часто в журналах, где он был известен как доктор Добродеев, его просили написать что-нибудь похожее на статьи Б. Экви, а в журналах, где ветеринарную рубрику вел Б. Экви, ставили в пример доктора Добродеева.

Но в душе не затихала страсть к переводам. Нельзя сказать, чтобы она была совсем уж неудовлетворенной — к нему, как к хорошему переводчику, способному качественно выполнить большой объем работ за короткое время, обращались многие (люди, издательства, фирмы). Он редко отказывал, но выполнял такие заказы (как он мне не раз в этом признавался) «вслепую»: автоматически набирал перевод текста, думая о далеком, не найденном, а может быть потерянном. Однако все преображалось, когда попадался интересный текст. Он смотрел на свою находку, на завораживающую вязь иностранных слов как музыкант на ноты, воспринимая при этом не только последовательность знаков, обозначающих отдельные звуки, но и тончайшие нюансы мелодии. Набираемый на компьютере перевод превращался из слов, фраз и предложений в нечто объемное, отражавшее настроение, чувства и невысказанные мысли незнакомого автора. Такое внутреннее единение с первоисточником давало необыкновенный эффект: многим заказчикам вначале казалось, что оригинал и перевод несходны, но обнаружить существенные различия не удавалось.

В то же время в работах Д. всплывало многое, остававшееся в исходном тексте между строчками, невысказанное, ненаписанное. Наверное, такое же ощущение возникает, когда при исполнении музыкального произведения на фоне гармоничного звучания ведущих инструментов, вдруг неожиданно послышится тоненький, еле слышный голосок флейты или скрипки. Его можно не услышать, ему можно не придать большого значения или принять за ошибку музыкантов. Но для Д. самое главное состояло именно в том, чтобы увидеть и перевести то, чего многим другим его коллегам показалось бы ошибкой или неточностью, а на самом деле было истинным голосом автора. Мы привыкли делить переводчиков на тех, кто выполняет свою работу письменно и устно, хотя некоторым удается и то, и другое. Безусловно, Д. принадлежал к первым, но если точно охарактеризовать специфику его работы, то, наверное, этого самоучку можно было бы назвать «контекстным переводчиком». Возможно, у него был врожденный дар, а может быть к таким последствиям привела «однобокость» его работы — ведь переводы он делал только письменные. Вспомните, что самый лучший слух у слепых, а самое острое зрение — у глухих. Может быть для того, чтобы быть непревзойденным письменным переводчиком надо просто не знать, как правильно звучат иностранные слова?

Бюро технических переводов "Прима Виста", Москва. Все права защищены. При копировании текстовых материалов необходимо указывать источник и размещать активную гиперссылку на сайт www.primavista.ru.

blog comments powered by Disqus
×
Мы перезвоним

Укажите номер телефона, и наш специалист перезвонит в течение 15 минут. Во внерабочее время мы позвоним на следующий рабочий день

Нажимая на кнопку, вы даёте согласие на обработку своих персональных данных

Жду звонка

×
Выберите удобный для Вас способ связи