Конкурсная работа Леенсона Ильи

Оцените работу!
Узнайте
итоги конкурса
прямо сейчас

Я – переводчик?

Вопросительный знак в названии вместо восклицательного поставлен, конечно, не случайно. Я же не профессиональный переводчик, а лишь профессиональный химик (хотя и перевел, наверное, не одну сотню печатных листов). Работаю на химфаке МГУ (сейчас уже нужно пояснять, что это университет им. М.В.Ломоносова, поскольку появились названия вроде «Московский государственный университет инженерной экологии» (вторую часть в рекламных проспектах для абитуриентов обычно пишут меньшим кеглем). В вузе учил немецкий, но на кандидатских экзаменах сдавал английский. Еще студентом, работая на кафедре, я понял, что английский для химика – намного важнее. Пришлось подучить. В аспирантуру не попал («завалили» на истории КПСС), но сдал экзамен по английскому на «отлично» (как и кандидатский, через пять лет).

Как учил язык? Что-то осталось со школы – самой рядовой; теперь понимаю, что установка в то время была такая: только грамматика, никакого разговорного языка (общение с иностранцами крайне не рекомендовалось). Но нужно было набираться новой для меня лексики. Потому что знал только немецкую химическую лексику, а в химических статьях по моей специальности в иностранных журналах не было никаких «der Sauerstoff ist ein farbloses und geruchloses Gas», а только «oxygen is a colorless gas without odor» (но случались и варианты, например, colourless and odourless gas, в зависимости от того, по какую сторону океана живет автор статьи). Чтобы совместить полезное (изучать английский) с приятным (читать что-то интересное), я стал брать свежие номера Scientific American у Володи Скулачева (тогда он был молодым кандидатом биологических наук, а сейчас стал Владимиром Петровичем, академиком, директором института). Было это в конце 60-х и в конце «оттепели». Не знаю, где он доставал оригиналы; в СССР официально можно было получить только перепечатку на плохой бумаге и с плохим цветом. А главное, в них «честно» указывалось, что «в журнале не печатается ряд страниц» – цензура вырезала всё политически неблагонадежное, например, статьи о гонке вооружений; из «подлинников» же можно было узнать, например, много ли у нашей армии ракет с разделяющимися головными частями (MIRV) и массу других полезных сведений.

Читая интересные для меня статьи на разные темы (не только по химии), я выписывал новые слова и старался их выучить. Лучше всего это получалось по дороге на работу пешком (примерно 3,5 км). И не скучно было идти по одному и тому же маршруту, и слова довольно легко запоминались. Чтобы проверить эффективность такого метода, я строил график: по оси Х – порядковый номер проработанной статьи, по оси Y – относительное число новых слов в данной статье (я его получал, деля число новых слов на число стандартных строк в статье). Несмотря на очевидные «прыжки и ужимки» графика, он со временем начал проявлять явные признаки медленного стремления к нулю! И хотя до нуля дело, конечно, не дошло, я до сих пор помню как некоторые «ненужные» слова (типа pituitary gland), так и подлинный восторг от статьи Меррифилда про изобретенный им способ автоматического синтеза пептидов или от статьи о дыхании человека под водой… водой, насыщенной кислородом!

Очень полезными для меня были статьи преподавателя английского языка в АН СССР А.Л.Пумпянского «Английский для химиков» – они печатались в журнале «Химия и жизнь». Он, например, писал, что химик, плохо знающий язык, переведет с английского статью по своей специальности лучше, чем филолог, блестяще знающий английский, но не имеющий опыта работы с химическими текстами. Помню, как в одной из статей он написал что-то вроде «Попросите коллегу, который считает, что знает английский, перевести предложение ‘tо this end we have reconsidered the point in question’ и после того, как он затруднится это сделать, скажите ему…».

Работая до защиты пять лет лаборантом и получая чистыми в месяц 79 рублей 24 копейки (зато новенькими купюрами), я подумывал о том, как применить честно полученные знания для приработка. Коллега сказал мне, что любая «левая» работа, по его опыту, дает заработок порядка двух рублей в час. На эти деньги я мог три раза хорошо пообедать: комплексный диетический обед в столовой МГУ стоил тогда 65 копеек. Работа же лаборантом приносила в час в пять раз меньше. Овчинка стоила выделки! Ничтоже сумняшеся, я направился прямо в ВЦП (Всесоюзный центр переводов), который располагался в «красных домах» на ул. Кржижановского. Тем более, что жил не очень далеко и мог дойти туда пешком, экономя «пятачки» на проезд. Но не я один был таким умником – оказалось, что на места внештатных переводчиков существует конкуренция, и немалая. Так что, спросив меня, кто я и что я, мне дали от ворот поворот. Но я был настойчив (до сих пор удивляюсь – я человек довольно скромный), и, наконец, мне дали для перевода «пробный текст». Через полчаса я его сдал, заполнил коротенькую анкету и, услышав «Вам позвонят», отправился восвояси.

Ждать звонка пришлось долго. Даже очень долго. Примерно через год (а может быть, и больше), когда я уже забыл о существовании ВЦП, мне вдруг позвонили и предложили приехать за переводом. Когда мне его вручили, я пришел в ужас: текст был про угольную промышленность, оборудование для добычи угля и т.п. Но отказываться было никак нельзя. Дело было летом, и, как мне намекнули, в «мертвый сезон» у них просто не осталось переводчиков. Вот по своей картотеке они до меня и добрались. Взял текст и в ближайшие выходные поехал в «Ленинку», где в одном из залов на полках стояло огромное количество самых разнообразных словарей – я даже не подозревал об их существовании! Посмотрев несколько словарей по смежным специальностям, я выписал переводы нужных терминов, дома написал перевод (тогда еще ручкой на бумаге), отредактировал его и показал жене-филологу, которая сделала несколько стилистических поправок. Затем я перепечатал перевод на нашей старенькой «Олимпии», которая досталась нам в наследство от троюродного деда, купившего ее в Эстонии в 1940 году.

Перевод, видимо, понравился. Потому что мне стали давать все новые и новые. Редактор с редким именем Эванджелина Феодосьевна сказала, что ей нравится в моих переводах «гладкий» русский язык. Еще бы – первые два десятка переводов просматривала жена! Со временем мне даже стали доверять редактирование чужих переводов, но эту работу я не любил. Дошло до того, что я начал отказываться от некоторых не интересных для меня (по тематике) статей! Самыми «приятными» были переводы текстов, в которых описывалась методика синтеза органических соединений. Это совершенно типовые методики, которые мне врезались в память еще со времен студенческого практикума. Можно было класть слева от машинки английский текст, выстраивать в уме очередную фразу и сразу же печатать перевод.

Производительность труда резко возрастала. Но все равно она не шла ни в какое сравнение с переводом в наше время, когда к твоим услугам и “Lingvo”, и “Multitran”, и “Acronymfinder”, и поисковые системы, и автоматическая проверка правописания, что практически сводит к нулю количество опечаток. А раньше нужно было работать очень сосредоточенно, по возможности в полной тишине, не отвлекаться, потому что исправить опечатки было не просто. Сейчас уже мало кто знает, что такое «корректирующая бумага», на одну сторону которой нанесена белая сухая краска. В случае опечатки нужно было вернуться к неправильной букве, вставить корректирующую полоску и нажать сильно клавишу с «неправильной» буквой. В результате эта буква в тексте закрашивалась белым. После этого на том же месте следовало напечатать «правильную» букву. Корректирующая бумага такая была в большом дефиците (как, впрочем, и многое другое), и я зачем-то хранил ее несколько лет уже после появления компьютера.

По поводу «мультитрана». Когда коллега рассказал мне об этом словаре, я, придя домой, написал в строке браузера то, что запомнил. Естественно, попал на сайт грузоперевозок. Очень удивился, но все же попытался найти там среди рекламы разных компаний хоть что-то, относящееся к переводу. Понятно, что безуспешно. Коллега потом надо мной посмеялся, но я уверен, что не первый попал по ошибке на «мультитранс».

Много поучительного мне рассказал другой сотрудник редакции переводов с европейских языков (к сожалению, забыл его имя). Он до этого много лет работал в США, в нашей миссии при ООН. Помню, как он высмеял меня за перевод «Орегонский государственный университет», сказав, что таких там не бывает, а если бы были, то вместо “State University” писали бы “Federal University”. Так что правильный перевод – «Университет штата Орегон». До сих пор жалею, что не списывал «перлы» переводов, которые регулярно появлялись в стенгазете ВВЦ. Там было много забавного («как я, так и мои тормоза испытывают большие трудности» и т.п.). Около газеты всегда стояли люди и смеялись в голос.

Из переводов запомнилась американская статья о развитии нефтехимической промышленности в СССР. Уж не знаю, кто и с какой целью заказал ее перевод, но в статье мне встретилось странное на первый взгляд название одного нашего предприятия, которое было записано латиницей по всем правилам транслитерации: “Permskoye ob’edineniye imeni KhKhSh s’ezda KPSS”. Для тех, кто никогда не печатал на машинке, этот ребус, наверное, трудно разгадать. У меня же был немалый опыт печатания на машинке римских цифр, хотя и выглядели они неуклюже: вместо I – 1, вместо II – прописная буква П, вместо III – прописная Ш, вместо IV – 1У и т.д. Очевидно, у американского автора была статья (или ее реферат) на русском языке, напечатанный нашей машинисткой на нашей пишущей машинке. Поэтому вместо «XXIII съезд» она напечатала, как тогда было принято, подряд две буквы Х и одну букву Ш, получился требуемый «ХХШ съезд». И американец, который не знал не только о том, как печатать латинские цифры на машинке с русским шрифтом, но, думаю, не имел понятия и о съездах КПСС и их всемирно-историческом значении, решил, что это русские буквы Х и Ш и транслитерировал их, как полагается, т.е. как Kh и Sh.

Со временем ВЦП, видимо, пришел в упадок – число заказов стало постепенно снижаться. На память о том времени у меня осталась целая полка купленных англо-русских словарей по различным химическим, физическим и смежным специальностям. А также счет в сберкассе на улице Винокурова, недалеко от ВЦП. Коллега оказался прав: оценка показала, что час работы над переводом (включая поездки в ВЦП) действительно приносил около двух рублей. На автомобиль я, конечно, не заработал (зато выиграл его в результате жеребьевки на факультете в 1990 году, где на одни «Жигули» претендовало несколько десятков человек; но это уже совсем другая история, достойная пера Владимира Войновича). Тем не менее, заработанных денег почти хватило на стенку «Спутник». Ее нам устроили по большому блату; это было в 1975 году. Когда прохожу сейчас мимо магазинов с импортной мебелью, в которые покупатели заходят раз в месяц по большим праздникам, до сих пор удивляюсь отсутствию очереди. Стенка служит нам верой и правдой уже 35 лет, но стоила она бешеных по тем временам денег – 700 рублей…

Переводы доставляли мне удовольствие. Как не порадоваться, когда американский химик в своей популярной статье пишет, что у него был аспирант по имени William Shakespeare. И добавляет: «А ведь на филологическом факультете нашего университета не найти сотрудника, который руководил бы Уильямом Шекспиром!». Так что я не отказывался от любого случая поупражняться в переводе, набраться опыта.

Так, я переводил монографию «Криохимия» в издательстве «Мир», и было забавно, что фамилия одного из американских авторов книги была Озин, а мой коллега, работающий в области криохимии, имел фамилию Осин. При переводе этой книги я допустил ужасную ошибку, на которую мне указала коллега, когда книга была уже напечатана: вместо «силилен» (неустойчивое соединение кремния) я написал «силен»! Что я испытываю до сих пор, красочно описал профессор химии университета штата Аризона Р.Т.Сандерсон; перевод его статьи я позже опубликовал. Вот небольшая цитата из нее.

«Много лет назад я пришел в ужас, обнаружив, что пропустил метильную группу на молекулярной модели, причем модель была сфотографирована и фотография помещена в книге. В течение пятнадцати лет я дрожал от страха в ожидании неизбежной лавины насмешливых и ругательных писем. Но шли годы, и ни одна душа так и не сказала мне об этой ошибке. Так что есть надежда, что эта ошибка вообще никогда не обнаружится, поэтому в последнее время я даже отваживаюсь на короткие вечерние прогулки в одиночестве».

За некоторые переводы лучше было не браться. И вовсе не из-за трудностей с текстом. Например, я переводил книжку Всемирной организации здравоохранения «Рекомендации по качеству воздуха в Европе». И узнал из нее массу такого, о чем лучше вообще не знать, чтобы спать спокойно. Напечатал в журнале «Химия и жизнь» несколько переводов биографических очерков об ученых, а также переводы некоторых шуточных статей американских авторов. В одной из них, опубликованной в солидном научном журнале, на полном серьезе утверждалось, что автору, известному специалисту в области кремнийорганических соединений, удалось путем сложной переработки нескольких сотен килограммов(!) соединения кремния (тетраметилсилана) выделить несколько миллиграммов вещества, анализ которого показал отсутствие углерода, водорода, кислорода, азота, кремния… Все испытанные спектральные методы также не дали никаких результатов. Зато это вещество обладало удивительнейшими каталитическими свойствами. И автор сделал вывод, что ему удалось получить в чистом виде… атомные орбитали! Статью сопровождала фотография автора (я ее поместил в переводе), на которой явственно прослеживалось игривое выражение его физиономии.

Спрашивал ли я разрешения на публикацию переводов? Если перевод заказывался издательством, это были не мои проблемы. А если это была моя инициатива? До 1973 года (и многие годы после) наши авторы, а также издательства обычно не обращали внимания на такую мелочь, как авторские права. Да и теперь многие продолжают относиться к этому как к пустой формальности. В том, что на Западе к авторским правам относятся исключительно серьезно, меня убедил собственный опыт. Как-то я прочитал, что Эрнест Резерфорд провел в 1908 – 1911 гг. эксперименты по подсчету числа альфа-частиц, выделяемых радием. Из этих опытов можно было вычислить самое точное для того времени значение постоянной Авогадро.

Нужную статью в Nature я нашел в библиотеке физфака МГУ. Аккуратно переписал от руки несколько абзацев. Их я использовал в своей статье, которую послал в Journal of Chemical Education (журнал издается в США). Как же я был разочарован, когда прочитал письмо, написанное мне редактором (мы уже были заочно знакомы: это была не первая моя статья, посланная в журнал). В письме говорилось, что я слишком много цитирую Резерфорда, поэтому мне необходимо получить письменное разрешение на такое цитирование, поскольку они «боятся»! При этом редактор предупредил меня, что теоретически права на публикации начала века могли несколько раз переходить от одного правопреемника к другому. А было-то там всего полстранички цитат, причем из разных абзацев оригинальной статьи.

Что делать? Положение казалось безвыходным. Интернета у нас дома тогда еще и в помине не было, но, к счастью, была очень медленно работающая (под DOS) электронная почта, связанная через модем с телефонной линией. Помню, на отправку большого файла (никаких приложений не предусматривалось) могло уйти минут сорок. И вот, разузнав в нашей библиотеке адреса нескольких британских издательств, я разослал во все слезное письмо с жалобой на горькую судьбу: мол, потратил столько сил на статью, а трусливые американцы требуют разрешения. Я не надеялся получить хоть какой-то ответ, но прошло всего два – три дня, и – о счастье! – мне пришло письмо от некоей Линды Николь. Она написала: «О, вы попали в точку – это ко мне! Напишите, сколько слов вы цитируете, из какой статьи, в каком журнале, с какой целью, и я вам пришлю разрешение». Послать все эти сведения было делом буквально нескольких минут. И через неделю я получил по обычной почте короткое письмо, подписанное Linda Nicol, Permissions Controller. Письмо было на бланке Кембриджского университета; если посмотреть его на просвет, на бумаге проступает большой водяной знак университетского герба с четырьмя львами и двумя десятками фигурок, очень похожих на шахматные пешки. В письме говорилось, что… А вот что говорилось в подчеркнутых ключевых двух строчках, я понять не мог, как ни старался. Более того, люди, к которым я обращался и которые знали английский в сто раз лучше меня, тоже не могли прийти к единому мнению. Одни говорили, что мне разрешили процитировать Резерфорда только один раз. Другие – что разрешено процитировать только эту статью, и никакую другую. Я послал это письмо факсом в США, потратив на это, как сейчас помню (это ж событие в жизни!), 42 рубля – немалая сумма по тем временам. И в ответ редактор американского журнала ответил: «Спасибо, это как раз то, что нам нужно». Значит, он понял! К сожалению, при публикации статьи редактор заметил все «британизмы» (например, metre) на американизмы (meter), хотя и просил оставить стиль Резерфорда.

Были случаи, когда и мои тексты переводили на иностранные языки. В 1996 году я участвовал в составлении задач для Международной химической олимпиады в Москве. Текст двух моих задач был переведен с русского на английский, а с него руководители 45 команд со всего мира сделали перевод на множество национальных языков, включая китайский и фарси. Очевидно, переводы были сделаны качественно, потому что школьники хорошо справились с этими задачами.

Со временем мне стало интересно следить за деятельностью других переводчиков в области науки. И, конечно, находить у них ошибки. Иногда просто чудовищные! Я пришел к выводу, что некоторые переводчики, чтобы работа шла быстрее, вообще не заглядывают в словари! Так, мне когда-то принесли ксерокопию опубликованной в 1985 году в США книги “Surely, You Are Joking, Mr. Feynman!” Прочитал ее с большим интересом, хотя в словарь (тогда только бумажный) приходилось заглядывать частенько. И когда через несколько лет мне в руки попался перевод этой книги («Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». Пер. Н.А.Зубченко, О.Л.Тиходеевой, М.Шифмана. Москва, Ижевск, 2001), я тоже решил его прочитать. С первых же страниц встретил «странные» фразы. И тогда положил рядом оригинал и начал читать «параллельные тексты» (как когда-то учил языки Шлиман). Ошибок выловил более сотни. Среди них были «стандартные», типа «ведь это слишком коротко и слишком сухо!» – вместо «ведь это банально!» (выражение cut-and-dry). Или «я очень устал» – вместо «мне это ужасно надоело» (выражение sick-and-tired). Были смешные: «несколько трусиков» вместо «несколько туфель»; «повернула часы лицом к свету» – вместо «циферблатом»; «субботний отпуск» – на самом деле это был sabbatical, годовой отпуск на седьмой год работы; «на светлой стороне Солнца» – вместо «на дальней от Солнца точке орбиты» (речь шла о Венере!). Были ошибки, полностью искажающие смысл («какое количество урана было получено?» – вместо «каково содержание урана в образце?»; «ядра из спина вылетали влево» (??) – вместо «электроны из ядер вылетали с левой поляризацией»; «гвоздь проскальзывал в пружину» – вместо «стержень втягивался в катушку»; «слаболетучий азот» – вместо «тяжелый изотоп азота» (имеется в виду азот-15, поистине ужасная ошибка!). Но «перл» перевода – это, конечно, фраза на стр. 274 о «раввинах православной церкви»! В таких случаях можно давать задания студентам, изучающим язык: по подобной безумной фразе восстановить английский текст и перевести его заново, на этот раз правильно. Понятно, что в данном случае речь шла о раввинах, принадлежащих ортодоксальному направлению иудаизма. Понятно также, что у книги не было научного редактора.

Как-то я опубликовал в «Химии и жизни» перевод американской статьи «Как узнать незнакомый язык». Чтобы не спрашивать разрешения на перевод, я просто пересказал статью, добавив часть «отсебятины». В ней была интересная таблица – как всего по нескольким строчкам распознать любой европейский язык: нужно искать определенные артикли, союзы, слово «химия» и диакритические знаки. После опубликования статьи в редакцию пришло письмо из Вильнюса, который указал на ошибку: слова lahutusteadus в литовском языке нет. С помощью словарей в «Ленинке», я выяснил, что – «химия» по-эстонски! Ошибся американский автор, а я этого не знал…

Говорилось в статье и о том, как отличить китайский текст от японского. Я нашел в библиотеке китайские и японские химические журналы и сделал ксерокопии страниц, по которым было очевидно, что текст химический (например, были формулы). Кстати, чтобы сделать ксерокопию, тогда нужно было специальное разрешение, а ксерокс стоял в строго охраняемом помещении с металлической решеткой за дверью. Забавно, что всего на одной странице текста на японском, помимо древних иероглифов, а также катаканы и хираганы, встретились слова, написанные латиницей (формулы, фамилии химиков), греческие буквы (например, для обозначения изомеров), арабские и римские цифры – настоящий Вавилон! А чтобы читатель имел представление, как выглядит текст на арабском и на иврите, я заодно сделал для статьи ксерокс из египетского журнала. К сожалению, химического текста на иврите найти не удалось – поступавший в библиотеку Israel Journal of Chemistry был на английском. Тогда я просто принес в редакцию Библию на древнееврейском – буквы ведь те же самые. Но с публикацией случилась заминка: редактор сказал мне, что Горлит (цензурный орган) потребовал перевода выбранных для иллюстрации небольших кусочков текста на арабском и древнееврейском! Я удивился: ведь в нескольких строках арабского текста была формула Ru/SiO2; речь, видимо, шла о катализаторе в виде рутения на поверхности силикагеля. Но мудрый редактор сказал мне, что цензор абсолютно прав: а вдруг там написано, что в СССР есть этот катализатор, но советские химики не желают поставлять его дружественному египетскому народу! В конце концов статью пропустили. Понятно, что это было в самые застойные годы.

Разнообразие символов в японском тексте подвигло меня перевести с английского, с пространными «доморощенными» комментариями, еще одну химико-лингвистическую статью: «Японский для химиков». Поскольку в японском нет звука «л», японцы в иностранных словах заменяют «л» на слог, содержащий «р». Так, мой коллега по кафедре Мардалейшвили, когда стажировался в Японии, стал «Марударушвиру». Интересно, что названия большинства органических веществ звучат по-японски «с немецким акцентом», а физико-химические термины они произносят как бы по-английски. Объяснение простое: японские органики когда-то учились мастерству в основном в Германии, а физхимики – в Англии и в США. Так они и принесли в свой язык звучание соответствующих терминов («мечирене буру» – это немецкий Methylenblau). Перед тем, как отправить статью в редакцию, я все же догадался показать ее видному японисту, заместителю директора Института востоковедения Владимиру Михайловичу Алпатову.

Помимо казусов с переводами всяких выражений, я начал обращать внимание на транскрипцию иностранных имен в русскоязычных текстах. Оказалось, что тут масса разночтений. Так, друг Шерлока Холмса – это доктор Ватсон, а Нобелевскую премию за открытие в 1953 году строения ДНК получил Джим Уотсон, хотя это одна и та же фамилия; Джордж – конечно, Вашингтон, а современный певец – Уошингтон. Но если шотландца зовут Sean, то он вовсе не Сеан, а Шон! Полнейший произвол наблюдается при передаче китайских и японских имен. Набрав достаточно подобных примеров, я решился опубликовать в «Химии и жизни» статью «Кто такие Сеан и Ксионг, или чем транскрипция отличается от транслитерации». Прошло немного времени, и редактор журнала сказала мне, что на эту статью в Интернете уже сотни ссылок, и что она вызвала жаркую дискуссию среди… японистов – что было для меня полной неожиданностью. Дискутировали о том, как правильно транскрибировать японские имена и можно ли пользоваться таблицами, составленными еще в XIX веке (я их приводил в статье), обвиняли меня в том, что я защищаю поливановцев. Стал узнавать, что это означает. Оказалось, что Евгений Дмитриевич Поливанов – автор системы кириллической транслитерации японского языка, известной как «система Поливанова». Я позвонил своему знакомому, пастернаковеду Константину Мийхаловичу Поливанову, чтобы узнать, не родственник ли он Е.Д.Поливанову. Я знал, что К.М.Поливанов происходит из старинной дворянской семьи, один из его предков основал знаменитую московскую «поливановскую гимназию». Оказалось, что японист Евгений Дмитриевич – его двоюродный прадед. И чтобы еще раз подтвердить верность поговорки «мир тесен», можно добавить, что К.М.Поливанов недавно опубликовал двухтомник «Русская литература ХХ века» вместе… с моей женой!

Последний большой проект, в котором мне посчастливилось участвовать, – публикация в издательстве «Наука» переводов лекций и биографий нобелевских лауреатов. Я переводил в основном материалы, относящиеся к химии (и лишь некоторые по физике). Запомнилось несколько случаев. Не поняв одно место в автобиографии лауреата – англичанина, я ему написал, но ответа не получил. Тогда я позвонил бывшей ученице своей жены, которая много лет проучилась в США, защитила диссертацию в престижном американском университете, написала и издала там монографию на английском, а сейчас заведует кафедрой европейских языков в одном из московских вузов. Она сообщила, что сейчас у нее находится «настоящий англичанин», у которого она и спросит. И через минуту радостно сообщила: «Мы не знаем!». Пришлось перевести одним из возможных вариантов.

Второй случай был счастливее. Переводя биографию лауреата по физике Роберта Лафлина, я встретил выражение ‘we smashed the violets’, причем слово violets имеет два значения: фиалки и капуста. Я Лафлину тоже написал (поблагодарив за интересную биографию): “What does it mean – to trample flowers or to cut (chop) cabbage?”. Ответ пришел немедленно: “Thanks for the note. This particular passage doesn't mean anything metaphorical. It's quite literal. The house in which I lived had apple trees and violets in the back yard. My sons chased each other around back there, and often ruined the flowers. There wasn't any cabbage. Best, Bob L.” В заключение – еще об одном забавном случае. Когда я узнал, что существуют «онлайновые» переводчики, я решил воспользоваться одним из них. Как говорится, зашел – и сразу вышел. Но при переводе представления лауреата по химии (за 1999 год) Ахмеда Зевайла шведским профессором Бенгтом Норденом я решил послать редактору вместо своего перевода «автоматический». Вот лишь несколько фраз из него.

«Случается когда молекулы, встречаемся – они прилагают слабо к друг другу, или они реагируют неистово? Химическая реакция означает ломку(нарушение) и формирование химических обязательств между атомами. Реакции могут переходить по различным нормам(разрядам). Требуется гвоздь(ноготь), чтобы ржаветь со взрывом динамита! Что случается с молекулой, поскольку это проходит через ее государство(состояние) перехода, метафора для своего рода промежуточного государства(состояния) реакции, в которой обязательства сломаны(нарушены) и сформированы. Было находилось, что свет заставляет этой молекуле крутить подобно стержню вокруг хорошо-смазанного-жиром обязательства, которое посылает сигнал нерва мозгу. Это осталось туманной землей без человека. Ahmed Зеваил предоставляется Нобелевский Приз по Химии, он был первый, который ясно мог видеть позади теории Аррхениуса. Могу просить, чтобы Вы вызвались, чтобы получить 1999 Нобелевский Приз по Химии от рук Его Величества Король».

В конце я приписал рекламу: Покупайте автоматический переводчик Promt! Экономьте свое время! Редактор сделала мне выговор: она зачитала на работе «перевод» вслух, и некоторое время все люди в комнате не могли работать от смеха.

Бюро переводов английского "Прима Виста", Москва. Все права защищены. При копировании текстовых материалов необходимо указывать источник и размещать активную гиперссылку на сайт www.primavista.ru.

blog comments powered by Disqus
×
Мы перезвоним

Укажите номер телефона, и наш специалист перезвонит в течение 15 минут. Во внерабочее время мы позвоним на следующий рабочий день

Нажимая на кнопку, вы даёте согласие на обработку своих персональных данных

Жду звонка

×
Выберите удобный для Вас способ связи